Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

Беседу есаулов он не слышал. Булькался с восторгом, разглядывал добротный медный котел для горячей воды. Заметил, что из лиственницы излажен банный сруб. Парной полок крыт кедровыми плахами. Двери сосновые – для запаху на один год, опосля меняют. Под полком – ветки еловые свежие, верхушки черемухи. Такое токмо для красного гостя! А в предбаннике бельем подаренным с наслаждением любовался, не мог оторвать глаз от вышитых рушников, белых холстов. Проникся к хозяину уважением. После бани святой отец отлежался в сене под тулупом, дабы не остыть болезно. Но гостеприимство он воспринимал без самообмана. Одно неосторожное слово – и смерть. Вздернут на дыбу, отрубят голову, в куль – да в воду! Казаки всегда могут казнить с легкостью хоть князя, хорь царя, хоть патриарха. Смерти Лаврентий не боялся. Он был готов к мукам. И не было у него утайных повелений, о которых сообщил Сенька со слов князя Голицына. Патриарх просил его пожертвовать собой, но присоединить к русской церкви казацкий Яик. За такую цель можно было пойти и на смерть. Потому и не стал Лаврентий кривить душой, вышел из огороди сеновальной, увидел казацкую старшину во дворе и сказал прямо:

– Патриарх Филарет прислал меня к вам, дабы присоединить стадо правоверное к русской церкви. Не казацкий Яик присоединить к Московии, а верующих агнцов к пастуху божьему! Вера не признает границ между царствами! Не от царя я к вам пришел, а от патриарха!

«Вот у кого надо учиться хитрости!» – подумал Меркульев.

– Не проведешь ты, плюгавый поп, нашего атамана, – тихо вздохнул Телегин.

Лаврентий несколько смутился, увидев среди есаулов Охрима. Он даже стал жалеть, что натравил толпу на старикашку. Толмач пришел, не переодевшись после купания в луже. Просто сполоснул одежу, выжал, снова напялил. Но Меркульев разговаривал с пострадавшим оживленно, по-дружески, будто ничего не произошло. Он хлопал его по плечу, обнимал.

«Казаки не придают стычкам и ссорам такого значения, как мы!» – догадался обрадованно Лаврентий.

Кузнец принес на показ кованный из меди крест. Василь Скворцов советовал ставить церковь на бугре дувана. Там сплошная скала, не надобно в земле укреплять глубинно основание. На крылечке же, до ужина, порешили отдать Лаврентию пустой дом убитого писаря Горшкова. Хоромы богатые – по уважению. Запас дров там на зиму велик, хотя половину украл Ермошка. На стенах – ковры персидские и турецкие, в сундуках – тряпки и рухлядь, на полках – посуда, в ларях – зерно. Все там сохранилось за дверями, под печаткой атамана. Токмо ставни плахами забиты. Убери горбыли – и живи! Со всеми поговорил общительный Лаврентий. Он сразу всем понравился простотой, живостью, насмешками над своими чудесами.

– Народ добр, велик в устремлениях, но темен. Он подавлен бедностью, властью, суевериями. Чудо освобождения дает вера. А мы пока восторгаемся тем, что не горит обложка библии из горного льна. Человек без веры – животное, вепрь. Смута доказала сие глумлением повальным над женками и юницами, убийствами дитятей, озверением и опустошением. Если я приведу грешника маленьким обманом к большой вере, то соглашусь сгореть в костре!

«В этом твоя суть!» – отметил про себя Меркульев.

– Зачем заставлять верить человека в то, чего нет? – спросил упрямый Охрим.

– Вера – кровоточие украсного в человеке, сие – чудный вымысел и правда. Паки есмь бог, кто-то презирает и любит нас! Я полагаю, что бог бысть и пребудет. Веры разные – бог один! А христианство – самый короткий путь к богу! И к твоему, Охрим!

– Мой бог – республикия!

– Республикия – тоже вера!

Есаулы заулыбались. Меркульеву не понравилось, что толмач опять привлекает к себе много внимания.

– О жизни потребно мороковать, гром и молния в простоквашу!

Предупреждение атамана всех насторожило. Но как священный огонь непринуждения мерцает в сосуде дружеского общения, так скованность льдеет в нажиме и подчинении. И чужим языком начинают говорить люди.

– А как поживает юнивый писарь князя Голицына? – вопросил напыщенно Охрим.

– Сеня?

– Да, мой внучок Сенька. Семен Панкратович. Он изредка передает мне писульки.

«Вот откуда Меркульев узнал мое имя», – быстро сообразил Лаврентий.

Но виду святой отец не подал. Говорил спокойно, без вранья. Не суетился мелочно. Не заискивал.

– Сеня здоров и весел. Мы с ним в большой дружбе. Но я не ведал, что у него есть дед на казацком Яике.

«Лысая варежка! – сокрушался молча Меркульев. – Выдал нашего дозорщика. Простодушен до дитятства. Захотелось, видите ли, старику побалакать о любимом внуке. Уж лучше бы болтал про своего чертова Лукреция-Мокреция или Гомера, задери его холера».

– А знакомы были с моим другом – Авраамием Палицыным? – разговорился Охрим.

– О, великий человечина! Он и спас Русь от поляков! Он поднял народ на борьбу своими посланиями! Жаль, что всю славу его прилепили Минину.

Во двор вбежал Гунайка, торопился, даже калитку не закрыл за собой. У крыльца остановился растерянно…

– Говори, говори. У нас нет тайн от отца Лаврентия! – пробасил Меркульев добродушно.

– Отцеубийство. Старшой сын зарезал отца, Силантия Собакина.

«Как хорошо! – подумал Меркульев. – Избавил меня от греха!»

Силантий, бывший атаман, знал об утайной казне. Его так и так надо было убирать! Мог выдать, хотя клятву держал, целовал крест.

– Иди, Гунайка. Повели дозорным бросить убийцу в яму. А нам не мешай! – распорядился Хорунжий.

– Кто этот Силантий? – спросил святой отец.

– Бывший атаман. Республикиец, как и Охрим! Еще хуже: хотел отменить и выбросить в море золото. Мол, все зло от богатства и злата! Дорогую посуду во всех домах побили. Изорвали и сожгли хорошие зипуны, рухлядь красную. Хлеб поделили поровну. Но скоро все сеять перестали, порезали скот, стали мереть с голоду, – поведал Богудай Телегин.

Жена Силантия, сиречь Домрачиха, околела! – злопамятно напомнил Меркульев. – Дочку его, Верку, кормилица выходила.

– Прошу гостей к столу! Добро пожаловать! Хлеб и соль! – вышла с поклоном на крыльцо Дарья.

За ее спиной держали на шитых рушниках ковриги и солонки Нюрка Коровина и Марья Телегина. И сразу все остро ощутили, что проголодались, устали от впечатлений и разговоров. Но прошли в избу не спеша. Один только Меркульев все еще думал о Собакине:

«Я ведь собирался сегодня ночью его порешить! Не за себя, он мне безвреден. Но Силантий уже проговорился в шинке, что есть на Яике утайная казна!»

Лаврентий не сел в красный угол, устроился лицом к иконостасу, спиной к шестку. И на еду не набросился, аки дикарь. А Хорунжий сразу ухватил кус медвежатины, начал мазать его обильно горчицей. Не выпили еще, не сказали торжественно слово застольное, а он уже жрет. И кузнец не лучше: отломил у севрюги голову, красоту на блюде испортил. Охрим на гуся набросился, зачавкал. Глаза от удовольствия закрыл, будто кот… Достойно сидят токмо Коровин, Скоблов, Телегин, Скворцов…

Меркульев разлил вино в чаши, святому отцу наполнил почетно чеканенный серебром рог.

– За здоровье бабушки Гугенихи! – сказал Лаврентий,